Гай германика валерия интервью: «Я живу в стране халтурщиков» — The Village – Большое интервью Валерии-Гай Германики / Радио Маяк

alexxlab
alexxlab
22.04.2020

«Я живу в стране халтурщиков» — The Village

— У вас были творческие провалы?

— И неоднократно. В такие моменты я себя херово чувствую. Хочу умереть. (Смеется.) Я «Кинотавр» пережила с трудом. Меня спасает муж, который мне все время напоминает, что не стоит нервничать из-за этого. Но я все равно страдаю, могу даже попасть в больницу. И все равно стараюсь находить вдохновение для нового проекта. Я каждый раз говорю, что лучший фильм у меня впереди.

— Так Кубрик считал, когда готовился к «Наполеону». В итоге умер и не снял.

— Ну, у меня уже следующий фильм на монтаже находится. И я его очень люблю. Он про мой переломный период.

— А о чем он?

— О человеке и времени.

— Вы находитесь на последнем сроке беременности, ждете третьего ребенка. Какие у вас отношения с беременностью?

— Вообще не патетические. Я вижу, как матери прям воспевают свою матку в инстаграмах. Особенно актрисы, которые после 30 родили. Я к размножению нормально отношусь. Во-первых, это естественно. Во-вторых, я расширяю свою стаю. Потому что моя стая — это мои единомышленники. Я не люблю чужаков, приемлю только как христианин — на расстоянии. А моя стая, она… У нас будто общая нервная система, дух и настроение. Мой новый фильм делала лишь я и моя семья. И все. Никаких посторонних. Мы снимали его в Италии, в Греции, в Москве. Муж, дети и даже мой папа, которому 90 лет. Ими я могу управлять куда лучше, чем сбродом этих постановщиков.

С другой стороны, когда ты счастлив, ты живешь в гармонии. Вот мне Бог дал мужа прекрасного. И у нас любовь. Но жить для себя, своих удовольствий — это неправильно. За такое ты платишь потом страшную цену. Поэтому я не могу противиться беременности еще и в силу религиозных убеждений. Останавливать естественный процесс перед Богом нельзя, потому что он тебе ведь дал возможность…

Слушай, ты ведь знаешь, как жизнь кончается у светских людей. Да и как вообще кончается. Это может быть очень страшная картина одиночества и уродства. Прям как в этом тизере «Джокера».

— Но вот у вас скоро премьера в «Октябре». Придут люди. Они ведь тоже, получается, чужаки?

— Если они меня поняли — они мне не чужаки, а практически родные люди. «Мысленный волк» вообще не развлекательное кино, поэтому я хочу оказаться услышанной. Когда этого не происходит, я болею. Мне реально очень хреново. Иначе я с ума схожу от одиночества, как собака в депрессии, когда хозяин улетел, а она осталась одна и ждет. Это очень страшно.

Хотя мне вот пишут иногда и говорят, что поняли. А я вижу, что они неискреннее говорят. И это все для того, чтобы приобщиться к чему-то таинственному. Но я-то знаю! А вот даже когда человек находится с собой в диалоге и думает — очень круто. Тогда он становится своим. Поэтому да, мне это очень важно.

Московская премьера «Мысленного волка» состоится 11 октября в кинотеатре «Каро 11 Октябрь». Билеты можно купить здесь.

Большое интервью Валерии-Гай Германики / Радио Маяк

ДОЛИН:   Здравствуйте, у микрофона Антон Долин. И сегодня наш гость кинорежиссер Валерия-Гай Германика. Лера, привет.

ГЕРМАНИКА:   Привет.  Здравствуйте.

ДОЛИН:   Лера стала одной из героинь этого года с картиной, которую она долго делала, и которая была показана на Московском фестивале, фильм называется «Да и да». Так называется?

ГЕРМАНИКА:   Да, так и называется до сих пор.

ДОЛИН:   Фильм получил приз на Московском фестивале и был отмечен там, как одно из событий. О нем много писали, много говорили, и в нем нарушено какое-то довольно большое количество табу, во всяком случае, для современного российского кино – там есть эротические сцены, там есть нецензурная лексика. Было это показано еще, правда, до вступления в силу закона о запрете такой лексики. И потом, собственно, проката у фильма так и не было, точнее говоря, был сверхкраткий прокат, сколько там дней у вас…

ГЕРМАНИКА:   Три.

ДОЛИН:   Три дня фильм показывался, пока закон не начался. И дальше он исчез с радаров и сейчас вроде бы  снова появится.

ГЕРМАНИКА:   Ну, мы собираемся, да, потому что мы показывать тоже где-то не можем, мы действуем в рамках закона и очень много людей хотят посмотреть и пишут, и спрашивают все время. В общем, я не могу каждого приглашать к себе домой каждый раз, и где-то тоже не получается, и я вот думала, думала и решила убрать оттуда мат и в каких-то местах переозвучить, но как-то так ювелирно это сделать. Я сомневалась в этом, потому что я все время боялась, для меня это было… ну, я тугодум просто,  до меня долго все доходит,   я думала, что это просто запикивание такое, и, в общем, это некрасиво будет и помешает восприятию фильма. А потом я попросила своего звукорежиссера сделать пробу, как было бы, если бы он, как ювелир это все убрал. И такой мэджик вообще получился, мне очень понравилось, потому что кусок, который он мне прислал, была просто обычная наша речь, которой можно говорить, и  все как-то без запинки было, я не знаю, очень круто. Мы решили пятью разными способами переозвучить это все, как-то убрать, чтобы не было заметно. Потому что, если это заметно, что там мат, это не  так круто. Меня вот это смущало — ага, а вот здесь как бы мат и запикали, еще чего-то сделали. Если  уж убирать, то надо как-то так чистить, как будто так и снято.

ДОЛИН:   Ну, это ощущается все на этом  этапе, как какая-то капитуляция и сдача позиций?

ГЕРМАНИКА:   Мне нет, у некоторых да. Некоторые, кто узнал,  что я это делаю, для них это так ощущается, для меня, наоборот, как бы борьба за свой фильм, это круто. Я очень обрадовалась, что мне эта мысль пришла в голову, потому что для меня не существовало другого варианта. А тут вдруг я поняла, что это возможно сделать. И смотрится очень круто, то есть без каких-либо потерь там атмосферных и всего остального. Поэтому, ну, в связи с этим у нас будет прокат, Федя сказал, что у нас…

ДОЛИН:   Федя это Федор Бондарчук, который  продюсер фильма,  не все наши слушатели знают.

ГЕРМАНИКА:   Он сказал, что вот нас вроде ЦПШ будет прокатывать.

ДОЛИН:   Ну, то есть большой, крупный, влиятельный прокатчик.

ГЕРМАНИКА:   Так и сказал, да.

ДОЛИН:   Лера, а вообще то, что, ну, Андрей Звягинцев, я с ним тоже разговаривал, в фильме  «Левиафан» есть та же самая ситуация, там есть матерная речь тоже, и она …

ГЕРМАНИКА:   Ну, вряд ли она есть там в каждом кадре.

ДОЛИН:   Много, и довольно много.

ГЕРМАНИКА:   Много? Я просто не посмотрела.

ДОЛИН:   Ну, никто не посмотрел, потому что он еще не вышел, и не было никаких толком показов кроме показа единственного в Сочи. Но там просто один из главных героев или главных злодеев мэр небольшого городка, он практически только матом и изъясняется, что для него довольно естественно. Но мне Андрей сказал, что тот, у кого есть глаза и уши, он поймет, где есть мат, где есть нецензурная лексика. Как тебе вообще кажется,  это какой-то временный период мы сейчас переживаем, когда это вдруг ушло и вынуждено уйти из кино, вынуждено давно уже  не присутствовать на телевидении, очевидно, это будет касаться также и книг, ну, по закону это так.  И мат ведь не так давно существует в легальном поле русского искусства, существует, наверное, в неформальной всякой литературе и в искусстве годов с 60-х, когда «Москва-Петушки» появилась, потом Довлатов, и в кино, я знаю, что впервые это прозвучало в «Астеническом синдроме» у Киры Муратовой, то есть это было 25 лет назад, получается, ну, или  27. И, выходит, что этот период закрыт и закончился.

ГЕРМАНИКА:   Ну, я не думаю, что вот эта чистка, как бы кино без мата, это временное явление, да, закон. Мне кажется, скорее, кино с матом это было временное явление.

ДОЛИН:  Может быть, я об этом  и спрашиваю.

ГЕРМАНИКА:   Потому что я так посмотрела, и все начали  чистить и снимать как бы без мата. Ну, я не знаю, просто, если люди будут действовать согласно законам, не будут протестовать, мне кажется, это не будет временным явлением.

ДОЛИН:   Непонятно, как можно протестовать.  Можно протестовать любыми высказываниями, заявлениями, интервью, но протестовать фильмами ты не сможешь, потому что у тебя не будет механизма их показа.

ГЕРМАНИКА:   Ну, я чего-то не готова протестовать, у меня и так, и так нормально.  Просто я же, сами понимаете, фильм сняла задолго до этого и не предполагала закона. Я думаю, ничего бы со мной страшного и ужасного не случилось от того, что я бы его сняла без мата, там бы сохранилось. Мне нужна атмосфера, смысл как бы моей истории. И круто для режиссера, если он может без мата это показать. Но мне так кажется. Ну, конечно,  мне скажут, что я конъюнктурщица, все остальное, но я не могу, у меня чего-то сил, короче, на глупую борьбу нет, если честно, у меня нет смысла  в этом. Я не считаю, что это какой-то супер важный элемент в моем творчестве или карьере. То есть мне нормально. Ну, мне кажется, сейчас, видите, все почистили вроде, значит, смирились, значит,  согласились, значит, наверное,  как раз кино с матом было временное явление. Насколько это на литературу распространится, я не знаю.  Вот, понимаете, тут вопрос интернета, потому что вот то же общество «Типун», которое написало на нас с Федей какую-то записку, как это называется.

ДОЛИН:   Донос, я думаю.

ГЕРМАНИКА:   Да, и я как бы с ними согласна, там мысль-то правильная была, что вот такие люди видные, как Германика, Бондарчук, они не могут позволить себе нарушить закон. Так мы и не собирались нарушить закон. Например, речь в этой петиции шла о том, чтобы запретить категорически в интернет выкладывать мой фильм. Но почему это касается только моего фильма, который для меня, в принципе,  на территории искусства, какого-никакого, но современного искусства находится. А проблема интернета это то, что, ну, достаточно такая свободная штука и там очень много всяких роликов стрёмных. Ну, я не знаю, мне кажется, можно все, что угодно найти. Даже помните, раньше в моем детстве очень модно было кассету передавать «Лики смерти», ну, это же полная жесть просто, ну, я как бы вообще не могу это смотреть. Но там можно, мне кажется, в интернете найти все, и это вопрос  не то, что фильм с матом, в интернет надо, все как-то чистить, фильтровать, ну, не знаю.

ДОЛИН:   Но речь идет о том, что в  России многие были бы рады устроить цензуру в интернете, но нужен для этого повод, и поводом может послужить все, что угодно, не обязательно должна самая криминальная вещь  послужить поводом. Он на то и повод, это не причина. Поводом может послужить мультфильм «Ну, погоди!», где  волк ходит и курит, для того чтобы все прикрыть, если есть задача все прикрыть.

ГЕРМАНИКА:   В принципе, да.

ДОЛИН:    Я уверен, что ни у кого нет специальных адресных задач перекрыть кислород Германике. Нет таких задач, нет таких мыслей, я уверен, ни у кого или практически ни у кого. Но фильм может быть очень удобным инструментом, особенно учитывая, что он получил приз, и сразу возникает аргумент – вы же не какие-нибудь там гопники, которые сняли видео на iPhone какой-нибудь украденный, вы серьезные люди, авторитетные, и как же вы своим авторитетом подрываете устои моральные. Но вопрос в другом. Мне кажется, ну, опять же, это допущение,  это предположение, но мне кажется, что мат важен не потому что  нужно, чтобы с экрана ругались матом обязательно. Ну, кому-то нужно, кому-то нет.  А потому что у нашего кино вообще колоссальная проблема в отношении контакта с реальностью. То есть в том, чтобы показать реальность, как она есть, проблема большая. Реальность наша такова, к сожалению, что люди практически на всех уровнях российского общества не живут без мата и мат это просто один из показателей правды и неправды, того, что возможно на экране.

ГЕРМАНИКА:   Ну, не всегда, согласитесь. Вы много кино смотрите, больше, чем я,  а я смотрю очень мало кино, и даже вижу, что иногда и мат вставлен так, что явная проблема с реальностью существует у режиссера.

ДОЛИН:    И он может быть не органичен, конечно. Безусловно. Но вот все-таки может это быть дополнительным препятствием, для того чтобы… Ну, вот я смотрел фильм  «Класс коррекции» Ивана Твердовского, я знаю, что уже было известно об этом законе, о мате, когда фильм монтировался. Не знаю, как он снимался, но такое ощущение, что очень аккуратно все сделали, чтобы вообще это не  употреблялось. Речь идет о подростках с отклонениями из провинции, которые очень свободно себя ведут во всех отношениях и чуть там ни кончали люди самоубийством, и сексом занимаются в туалете общественном, но при этом их речь абсолютно чиста и свободна от любой нецензурной лексики. Притом, что мой сын начал первые матерные слова мне из третьего класса своей прекрасной спецшколы московской носить.

ГЕРМАНИКА:   Ну, вот, кстати, вопрос по поводу того, что расходится  реальность в фильме с реальностью в жизни. Не знаю, какая у него там,  я просто не видела фильм, не знаю, какая цель стояла у автора.

ДОЛИН:   Да нет, это просто для примера фильм, может быть любой другой фильм.

ГЕРМАНИКА:   Нужна  смекалка, наверное, режиссерская, нужно как-то придумывать, нужно делать так, чтобы, видимо, не был этот диссонанс заметен. Я еще пока не сталкивалась с этим, потому что у меня не стояла еще такая проблема. Я думаю, что я найду ответ на этот вопрос, что с этим делать, когда столкнусь с этим, потому что я больше практик. А по поводу фильмов, я не знаю, мне нравятся фильмы какие-то такие, на которые я ориентируюсь, понимаете, и реальность Элема Климова в кино, ну, какие-то есть такие вещи, где тоже прям вот точно же люди ругались матом. Ну, прямо разговаривали матом во время войны, во время вот этого кошмарного бедствия, всего остального, особенно простые люди, которые от земли, и ты же не думаешь об этом диссонансе, ты же не думаешь, что вот тут не хватает мата, и тут какой-то другой язык. Мне кажется, это зависит от режиссера,  от того, как он формирует эту реальность. Потому что есть же магия кино в кино, и говорят, вот в этом кино нет магии, вот это кино слишком вылизано, вот это кино холодное, вот это страстное. Мне кажется, здесь вот в этом вопрос. 

 

Полностью интервью  с гостьей  слушайте в аудиофайле

Валерия Гай Германика: «Школа» жизни

В 2008 году на 61-м Каннском фестивале фильм Валерии Гай Германики «Все умрут, а я останусь» стал настоящей русской сенсацией.Её начали называть самым молодым и самым перспективным режиссёром страны. Германика толком и не училась в школе, но именно ей доверили сериал о девятиклассниках на Первом канале. Благодаря «Школе» светловолосая девушка с пирсингом и татуировками стала самым трендовым молодым режиссёром. А ведь ей нет ещё и тридцати.

Беседовала Анна Гоголь

«Хотелось просто не жить»

— Валерия Гай — необычное имя для рус­ского уха. Кто вас так назвал?
— Моя бабуш­ка. Она очень любила роман Джованьоли «Спартак». Друг родителей, художник Жда­нов, предлагал имя Дубрава, а мама хотела назвать меня Матильдой. Бабушка сказала, что это всё «трэш», какая к чёрту Матильда и Дубрава, и назвала меня Валерией Гай, в честь жены римского диктатора Луция Кор­нелия Суллы.

— Наверняка детство у вас было тоже весь­ма необычным.
— До 5 лет я росла в Передел­кино, у меня было много нянь, они всё вре­мя менялись. Мама рассказывала, как од­нажды приехала в Переделкино и увидела няню, обмотанную каким-то «пиратским» платком и под балалайку певшую мне ча­стушки. (Смеётся.)

— Вы были трудным ребенком, раз няни все время менялись?
— Нет, это няни были какие-то странные, как свидетельствует история. Это нормально — в пиратском платке ча­стушки петь под балалайку?

— А когда вам исполнилось 6-7 лет, роди­тели решили не отдавать вас в школу.
— С 1 по 5-й класс я ходила в Вальдорфскую шко­лу по системе Рудольфа Штайнера. Это был один из первых в России закрытых лицеев. Мы там изучали гуманитарные науки, рели­гию, этнос, русский эпос, музыку, языки; ле­пили из глины, рисовали…

— Но всё-таки какое-то время вы посеща­ли и самую обычную школу в Строгино.
— Да, это было мое желание. После лицея я была на домашнем обучении. Потом у меня по­явились какие-то друзья, которые ходили в обычную школу, и мне захотелось пожить их жизнью. Как я помню, меня ещё несколь­ко раз спрашивали, уверена ли я в этом ре­шении. Ещё надо было готовиться, для того чтобы пойти в школу: начать, наконец, изу­чать таблицу умножения. (Смеётся.)

— В сериале «Школа» явно отразились ваши негативные впечатле­ния об этом опыте.
— В школе на каждом шагу опасность: все бо­ятся получить двойку. Я видела родитель­ское собрание, где говорили: «Ваша дочь смеётся на уроках». И родители восприни­мают это так серьёзно, как катастрофу. Я знаю, что будет, когда они придут домой. Для меня это был ужас, я не смогла в этом жить. Помню, я сидела 1 сентября в классе, все заполняли дневники, а я абсолютно не понимала, как это надо делать. Я спроси­ла соседа по парте, а он сказал что-то вро­де «отстань», и я поняла, что дело дрянь. Никто не хотел мне помогать, что-то объ­яснять. Мне было всё равно, какую оценку я получу по математике. Моя голова занята другими вещами, я больше эмоциями жи­ву, чем наукой, этим рациональным. Меня все начали чмырить: как же так, ей всё рав­но, да ещё и ничего ей не будет за это. Я начала прогуливать, а потом и вообще пе­рестала ходить в школу.

Мне не нравятся такие жёсткие тотали­тарные рамки. Школьный период очень тон­кий: в тебя закладывают твоё будущее, твою карьеру, формируют твоё сознание. И очень трудно, когда всё это проходит через психи­ческие атаки, через насилие, панику. Эти ко­ридоры, где все безумно бегают и орут, этот запах столовки, от которого тошнит… Ког­да я снимала «Все умрут…», я зашла в сто­ловую, и после этого меня просто вырвало. Но я, правда, беременная была. Это всё ре­ально страшно. Я надеюсь, что есть где-то другие, нормальные школы с приятным за­пахом.

— Почему вы не попробовали сменить шко­лу? Ведь они, действительно, очень раз­ные бывают.
— Потому что уже ничего не хотелось. Хотелось просто не жить. Я вы­шла первый раз в жизнь, в общество, и оно обернулось ко мне сразу агрессией, негати­вом: всё нельзя, всё плохо. Я красила глаза и губы в чёрный цвет, ходила в чёрном, у меня были волосы на глаза, и все говорили, что это плохо. За мной ходили толпы мо­их одноклассников и чмырили меня: гово­рили, что я уродина, что я какая-то недоде­ланная, ужасно меня обзывали. Я подумала: этих детей довели их родители и учителя до этого. Учителя агрессивные, поэтому и де­ти агрессивные. И спасать их бесполезно, с ними не поговоришь. В тот период, ког­да я училась, индивидуальность подавля­ли. Именно в моей школе, не знаю, как в других. Вот я сейчас снимала в школе и ви­дела то же самое. Директор может позво­лить себе орать: «Иди сюда, я сказала!» А маленький человечек подойдет и будет слу­шать её с чувством стыда. Я бы таких сук убивала. Это я резко, конечно, сказала, но так нельзя разговаривать с человеком. Это не раб. Подло закладывать это говеное раб­ское ощущение постоянного страха. Ещё из школы так просто не уйдешь. Когда уже понимаешь, что надо оттуда валить, они не отпускают. К тебе сразу приходит милиция с вопросом, почему ты не учишься в школе, ставят тебя на учёт, надо опять всё разруливать. Да ещё это такие люди: они вот вце­пятся в твою жизнь, свои гниющие когти апокалипсиса туда запустят и думают, что они могут что-то решать на твоей террито­рии. Мы еле-еле от них отделались. После этого я продолжала учиться дома, но учи­телей осталось у меня совсем немного. По­том уже мне купили аттестат и решили, что я буду поступать куда-то.

«Я не из подворотни»

— А вас родители за поведение не ругали? Как я понимаю, вы были далеко не ангелом. Даже машину угнали однажды… А зачем вам это надо?
— Забудьте вообще про это, это в прошлой жизни, всё мхом поросло. Бы­ло такое время, когда я давала дурацкие ин­тервью, не понимая, как интервью давать. Я знала, чего журналисты хотят, и давала им это. Сейчас нужно что-то новое. Есть мас­са приятных вещей, о которых можно гово­рить, по-другому раскрыть мою личность. Нет, всех тянет покопаться в этом вот от­стое. Ну и что, что я угоняла машины? Мил­лион людей сейчас сидят в КПЗ за угон ма­шины. Разве это стоит того, чтобы это так муссировать и обсуждать? Да и неужели вам это интересно?

— Люди любят парадоксы. Вот человек ма­шину угнал, а через пару лет приз в Каннах получил.
— Да не хочу я этот образ из подво­ротни поддерживать. Я не из подворотни, а из нормальной семьи, с хорошим образова­нием. Журналисты получают от меня то, че­го они хотят, а потом создаётся в массмедиа идиотский какой-то образ. И с этим обра­зом общается потом зритель. Я прихожу во ВГИК на мастер-класс, за мной идёт девушка и плачет: «Простите меня, Лера, за то, что я думала, что вы тупое быдло». Нам навязали эту западную бульварщину, и поэтому вам интересно: как это так! Она машину угнала, а потом кино сняла. Вы отменяете все че­ловеческие законы, образо­вание… Вы возьмите сейчас любого режиссёра. Вы думае­те, он водку не пил в подъез­де? Все этим занимались, но никто об этом не говорит, а я почему-то, блин, об этом говорю. И все думают, что я какая-то особенная.

«Это не трудно — в Канны попасть»

— Хорошо, забыли. Итак, вы купили аттестат и сразу ре­шили стать режиссёром?
— Нет, сначала я по­ступала на факультет зооинженерии, пото­му что к тому моменту уже закончила не­сколько курсов при РКФ (Российская ки­нологическая ассоциация), получила ди­плом хендлера. Хендлер — это человек, ко­торый готовит собаку к выставке, знает, как её причесать, показать с лучшей сторо­ны. Мне это очень нравилось, я поняла, что собаки —это моё. Ещё я стригла пуделей, занималась дрессировкой. Лет с 13 я нача­ла заниматься собаками, и у меня это по-настоящему хорошо получалось. И уже да­же поступило предложение стажироваться на международных выставках, то есть мож­но было стать экспертом или селекционе­ром. Но как раз в это время у меня появил­ся бойфренд, первый серьёзный опыт, мы начали жить вместе. Мне уже было 18 лет, и они с мамой на меня насели: «Зачем тебе это? Посмотри на свою заводчицу: она тол­стая, старая, семь овчарок дома, всё обо­драно… Ты так хочешь?» Так мне внушили, что надо заняться искусством.

— Выбор сразу пал на кинематограф?
— Я про­бовала разными вещами заниматься, но мой бойфренд попросил, чтобы я пошла на фа­культет кино. Он был лингвистом, учился в Университете Натальи Нестеровой. Я пришла туда, походила по факультетам и попа­ла на лекции к Марине Разбежкиной, она там преподавала что-то на факультете кино и ТВ. Когда я отсняла материал для фильма «Девочки» и принесла Марине, она сказала, что у меня есть способности. И я начала их развивать.

— За «Девочек» вы сразу получили приз в номинации «Лучший короткометражный фильм» на «Кинотавре», а за «Все умрут, а я останусь» — специальный приз Каннско­го фестиваля. Как вы отнеслись к такому резкому подъёму?
— Вполне ожидаемо. Меня готовили к этому — Марина и мои друзья-знакомые из творческой среды. Как только я узнала, что такое Канны, я подумала, что это мой фестиваль. Это не трудно же — в Канны попасть. Для этого нужно только снять хо­рошее кино, и всё. Они сами тебя найдут. Можно послать кино в Канны, и если им по­нравится, они его возьмут.

— Как долго вы снимали «Все умрут, а я оста­нусь»?
— Год и месяц. Это рекордно быстро.

— Говорят, на съёмках вы показали себя очень жёстким режиссёром.
— Да, я такая и есть. Если кто-то говорит, что я была жёст­кой, то это не прецедент данного проекта, я всегда такая.

— Вы жаловались, что вам приходилось не­которых актёров заново учить работать.
— У меня такая судьба, видимо: заново учу всех.

— Но это же был ваш первый игровой фильм, почему вы решили, что може­те кого-то учить?
— Я не считаю, что могу кого-то учить. Если люди что-то не пони­мают или им не хватает профессионализ­ма, я этим поневоле занимаюсь. Вот сейчас я снимаю — у меня куча людей, и они уже все мне говорят «спасибо». У меня актри­са после пяти лет обучения в театральном вузе приходит и говорит: «Я не буду разде­ваться». Я ей отвечаю: «Вон отсюда, пошла быстро, чтобы я тебя не видела вообще в кино!» Она через пять минут приходит и извиняется: «Прости, пожалуйста, я пони­маю: я актриса, и я буду это делать». Если она мне ещё в лицо контрактами какими-то будет тыкать, — «до свидания» сразу. Актё­ры — это мой материал, моя связь с реаль­ным миром, мой пластилин, моя глина.

— Будете ли вы и дальше снимать про под­ростков?
— Никогда! Меня тошнит уже от это­го. Я исчерпала эту тему, больше не буду про них снимать.

«Мой фильм похож на рок-концерт»

— Вам льстит, что ваше кино называют артхаусом?
— Да мне всё равно. Артхаус — это ав­торское, не продюсерское кино, а значит, главный в проекте — автор. В этом случае я хорошо отношусь к артхаусу, потому что я абсолютно пассионарный автор. Мной не­возможно и никогда не будет возможно управлять. Поэтому мне делают предложе­ния только те люди, которые могут дать мне полную свободу.

— Сейчас многим режиссёрам о свободе приходится только мечтать. Экономиче­ский кризис как-то повлиял на вас?
— Я сиде­ла полтора года без работы и без денег, но мне кажется, что это не из-за кризиса. День­ги в кино были, все вокруг что-то снимали. Так что дело во мне, наверное. Или в отно­шении ко мне. Я до сих пор не поняла, кри­зис это был или нет, но мне было очень тяжело. Мы жили на пенсию моих родителей, и друзья помогали.

— А потом вы взялись за «Школу». Вам ком­фортно было снимать для федерального канала? Неужели вас не пытались загнать в какой-то формат?
— Мне ничего не говори­ли про формат. Константин Львович Эрнст сказал: «Мы понимаем, что вы такой чело­век, который может делать только своё». Поэтому они с Толстуновым (Игорь Толсту­нов — продюсер, глава студии «ПРОФИТ». — Авт.) дали мне полную свободу. Они ме­ня могли только направить, подсказывать. Я не буду работать там, где мне некомфор­тно. Меня ни славой, ни деньгами, ни ре­кламой не увлечешь. Мне моё «я» сохра­нить гораздо важнее. Можно потерять це­лый проект, но при этом сохранить свою собственную душу. У этих людей прекрас­ное чутьё, очень тонкий вкус, они для ме­ня авторитеты.

— После сериала «Школа» о вас много гово­рят, но хотелось бы вам такой славы, как у Квентина Тарантино, например?
— Да мне всё равно вообще, правда. У меня и так есть по­клонники. Если их будет больше — хорошо, меньше — тоже неплохо. Скажем так: мне больше хочется на следующий концерт Мэрилина Мэнсона, чем славы Квентина Тарантино.

— Когда-то вы хотели стать рок-звездой, как Мэнсон.
— Да, когда мне было лет 17. У нас бы­ла рок-группа, мы придумали какой-то но­вый стиль — грандж-готика. Я писала песни на английском. Но не сложилось, у всех по­явились какие-то свои дела. Может, в кино стать рок-звездой?..

— Вы имеете в виду — сняться в роли рок-звезды?
— Да нет, просто я имею в виду — «режиссёр-рок-звезда». А вам не кажется, что мой фильм похож на рок-концерт?

— ???
— Музыка везде, просто вы её не слыши­те, наверное. Вам нужно верхнюю чакру почистить.

— Знаете, как?
— Почитайте, к примеру, Бхагавад-гиту. Это как Библия, только для всех. Хорошая книга.

— Вроде бы это книга для индуистов. Вы индуистка?
— Да нет, вы что! Не надо быть приверженцем индуизма, чтобы читать Бхагавад-гиту.

— А какую философию жизни или религию вообще вы принимаете?
— Философию Леры Германики.

Валерия Гай Германика: «Были бы у меня деньги, я бы сейчас ого-го!» :: Герои :: РБК Стиль

Валерия Гай Германика вот уже десять лет умудряется постоянно меняться — и оставаться одинаково актуальной. Пусть времена рок-н-ролльной славы отмеченного в Каннах «Все умрут, а я останусь» и сериала «Школа» позади. В прошлом и самые громкие скандалы. Но никуда не делось ее творческое упрямство и созидательный нарциссизм. В ней одинаково гармонично сочетаются радикальное кино и консервативные взгляды. Так же, как съемка рекламных роликов собачьего корма и фильмов по сценарию Юрия Арабова. Последний — гипнотически-мистический триллер с элементами русской эзотерики «Мысленный волк» — как раз выходит на днях в прокат. О чем Валерия и рассказала «РБК Стиль». А заодно о вынужденном шаге стать самой себе продюсером. Работе с Юлией Высоцкой. Детских страхах. Материнстве. Мечте о Каннском кинофестивале. И абсурде нашей жизни, который в самой Валерии уживается так же складно, как сельский рейв, Анубис и воскрешение в «Мысленном волке».

— Начнем с хорошего. Мне кажется, у вас замечательный фильм.

— Слава богу, мы старались для вас.

— Как он появился на свет?

— У меня была простая идея, которую, как всегда, усложнил сценарист. Мне рассказали реальную историю, которая случилась с моей сестрой. Она шла ночью с подругой через лес, а за ними шел волк. Они три часа шли и боялись его, но они его не видели, потому что он шел по краю леса. Я так восхитилась этой историей, это ведь жизненный путь человека, это прекрасно. Надо срочно отразить в кинематографе. А дальше я долго искала сценариста, потому что никто не понимал, что это такое, когда ты волка не видишь, а он идет за тобой. Обращалась к известным сценаристам, которые образы могут создавать, но они мне писали про какое-то кладбище.

— В первоначальной идее, о которой вы сценаристам рассказывали, уже была эта конструкция про мать и дочь?

— Нет, нет. Я предельно ясно ему (сценаристу Юрию Арабову. — «РБК Стиль») изложила: мне надо, чтобы у меня две девушки шли из населенного пункта на хутор. Долго, до утра. А за ними шел волк. И я хочу сделать экзистенциальную драму с элементами метафизики, чтобы каждую секунду мы переживали их страх. Они не могут даже пописать отойти. Ни остановиться, ни побежать. Они его чувствуют, но они даже не могут обернуться, чтобы посмотреть на него, настолько это страшно, когда за тобой ночью идет волк. Такая была идея. Я ему объяснила, он сказал, что все понял, и вернулся со сценарием. Там уже ребенок появился, все так началось усложняться. Мы начали снимать. Потом зашли в какой-то тупик с этим проектом. Я сказала, что не буду больше этим заниматься, потому что в моем личном пространстве появилось много лишних людей, которые влезли туда. Мне в душу. Ну, а потом все наладилось, с божьей помощью. Фильм совсем ко мне перешел (Германика впервые выступила на своем фильме в роли генерального продюсера. — «РБК Стиль»). Я его немного переснимала, «улучшайзинг» делала.

— Как давно вам сестра рассказала эту историю? В «Да и да» за героиней тоже идет стая волков.

— Это моя тема вообще — всякая зооморфная история. Я же на сказках воспитывалась, на книжках. И вообще такой животновод. Я вдруг услышала эту историю, и у меня глаза раскрылись. Читала про жизнь монахов, они тоже описывают это состояние, когда ты идешь и ничего не понимаешь. Я ассоциировала их со слепым, который попал в темную комнату: он натыкается, как ему кажется, на дверь или стол, но это все ошибочно. Действительно крутой образ. Были бы у меня деньги, был бы у меня сценарист, я бы сейчас ого-го!

© Георгий Кардава

— Арабов вполне себе ого-го сценарист.

— Да. Но мне было тяжеловато с его идеологией. Я решила — пусть его диалоги живут своей жизнью, с ними ничего не сделаешь. Их никак не проимпровизируешь. То есть у меня же все построено на психофизике. Я всегда снимала кино, полностью построенное на психофизике актеров. Когда все работает вместе: движение, звуки, слова. И когда у тебя одно состояние, а у актера какое-то новое и ему еще надо сложный текст прочесть, это приводит к катастрофе. Все становится такое ненастоящее. Мы с этим боролись. В итоге мне нравится, как они сыграли.

— Получился немного абсурдистский театр в кадре — с отстраненными репликами, отстраненными лицами.

— Это слова Арабова, по-другому сказать их никак нельзя. Можно посмотреть, как Сокуров с его сценариями работает… отстраненно. Я его фильмы вижу через несколько линз, просто засыпаю, ничего не понимаю. А бывает, Арабова снимают в лоб, очень гротескно, получается совсем китч, как в театре. Диалоги — это определенные условия работы, тебе их задали, и ты в них существуешь. Я очень хотела снимать кино и пошла на эти условия. Не думала, что мне придется о чем-то жалеть. Когда ты чего-то очень сильно хочешь, ты же не думаешь о последствиях — это такой животный инстинкт.

— И все же абсурд — ваша территория?

— Как для документалиста — да. В реальной жизни больше драмы, абсурда, комедии. Если вспомнить фильм «Девочки», который я снимала лет в 18, там в одном моменте сидит героиня на лестнице и произносит фразу: «Моя жизнь грустна и ужасна». Так люди ржали в зале! На самом трагическом моменте ее жизни, когда она хотела умереть. Так из простой жизни рождается поэтический абсурд. В кино гораздо сложнее его повторить. В литературе легче. Там больше свободы, и, может, более умные люди этим занимаются.

— Насколько охотно актеры шли на этот абсурд? Юлия Высоцкая, например. Ей было интересно?

— Актерам все интересно. С Высоцкой у нас вообще получился эксклюзив. Никто больше не смог снять Юлю Высоцкую, кроме меня и Кончаловского. Недавно об этом говорила с Федором Бондарчуком, он тоже хотел ее снимать, но не получилось.

— Как надо себя вести, чтобы Юля Высоцкая снялась у тебя в кино?

— Мне кажется, должен быть баланс на счету. (Смеется.) Да шучу-шучу. Они тоже там с мужем какими-то серьезными вещами занимаются. Я еще не спрашивала у нее, не уточняла, что именно ей было интересно. Но раз пришла, значит, все окей.

— Были пробы или вы сразу поняли, что она подходит на эту роль?

— Мне так сразу в голову не придет снимать Юлю Высоцкую. Она очень закрытый человек, отстраненный от общего потока. Мы все время вспоминали про нее, разговаривали: ну да, Юля, а что, она разве согласится? Я в этом возрастном сегменте уже всех актрис пересмотрела. Некоторые, когда посмотрят фильм, вздохнут с облегчением: как хорошо, что мы туда не попали. В конце в шорт-листе у меня осталось две артистки — Юля и еще одна. Одна начала чудить и не попала к нам, а с Юлей мы договорились и начали снимать.

Кадры из фильма «Мысленный волк»

© пресс-служба

© пресс-служба

© пресс-служба

© пресс-служба

© пресс-служба

© пресс-служба

© пресс-служба

© пресс-служба

— В фильме очень важна тема страха. А у вас как со страхами обстоят дела? Вы владеете ими или они владеют вами?

— Лично я, как Лера? Раньше я много боялась, не могла из дома выйти, а когда доходила до двери, делала так: «Ууухх». (Показывает, будто смахивает пот со лба.) Я человек творческий и очень впечатлительный. У меня заболит что-то, я себе сразу придумываю последние стадии всего, чего только можно, иду к врачу, говорю «спасайте». Но это не совсем страх, это больше недоверие к богу. Люди иногда говорят «судьба», «доверься судьбе», «доверяй вселенной». Такие немножко для менеджеров истории. (Смеется.) У меня когда настает недоверие к богу, я ему просто учусь доверять. Все равно у всех конец один: болезнь, смерть. Смерть — приобретение. Это только начало. И ничего страшного тут нет. Другого выхода нет: либо ты боишься, либо учишься доверять богу. Ну, а кто-то вселенной учится доверять.

— Какие конкретные вещи, которых вы боялись, а теперь не боитесь?

— Очень много, не знаю. От самых тупых до каких-то глобальных. Я боялась идти на сцену, я до сих пор боюсь, меня колбасит от этого.

— Саму себя не боялись?

— Я не знаю, что это значит. Саму себя бояться, это типа пугаться своего отражения в зеркале?

— Когда теряется контроль над эмоциями.

— Это просто значит, что ты истеричка. Что тут бояться, тут просто надо работать с фактами и препараты принимать. Нет, у меня были какие-то детские страхи. Страх темноты или в лифте застрять. Я еще боялась на червяков наступать, мне было противно. Когда их много весной, они ковром лежат. Это просто жопа! Боялась, что у меня собака умрет. Ты боишься каких-то естественных вещей. Испытать эмоцию горя, потери. Сейчас я адаптировалась, мне стало поспокойнее. Пришло какое-то принятие мира. Хотя бывает по-разному. Ко мне подруга приехала на «Кинотавр», так она сказала, что больше никуда со мной не поедет, потому что она пережила стресс. (Смеется.) Говорит, еще никогда не видела, чтобы человек от страха засыпал в ресторане, через пять минут просыпался, потел, бежал в туалет.

А я просто нервничала, как волк, на которого поднялся весь псарный двор, примерно так себя чувствовала. Надо быть терминатором, чтобы сохранить самообладание в такой ситуации.

— Что вас заставило нервничать? Зрители, критики, режиссеры?

— Просто я так чувствую себя. Причин нет, мне просто тяжеловато, когда много людей, много эмоций. Человек мимо тебя проходит, и ты чувствуешь его жизнь, его судьбу. Не знаю, я очень чутко к этому отношусь и это все «ту мач». Спокойно, когда ты в своем пространстве, в зоне комфорта; неспокойно, когда из нее выходишь.

© Георгий Кардава

— Что входит в эту зону комфорта?

— Я чувствую себя безопасно у себя дома, в машине, а в остальных местах нет.

— Сейчас как себя чувствуете?

— Нормально. Опасности ничего для меня не представляет.

— Где-то читал, что вы в детстве, юношестве хотели быть рок-звездой. Это желание еще актуально или вы, наоборот, хотите, чтобы вас все оставили в покое?

— Рок-звездой я была во время сериала «Школа» и как настоящая рок-звезда ничего не смогла монетизировать. Только все просрала удачненько и везде нагадила, где могла. Сейчас рок-звездой приходится быть несмотря на свое физическое состояние, настроение. Тебе не хочется быть рок-звездой, а надо. Тебя тошнит, ты хочешь спать, а тебе надо на сцену идти выступать, чудить. Неохота. Я хочу делать глубокомысленные вещи сейчас. А рок-звезды — это про эмоции, про все внешнее.

— Но без эмоций Германика тоже не Германика.

— Да. Мне не хватило в «Волке» эмоционального, там слишком много философии, мысли. И сейчас я эти эмоции добираю. Опять сняла документальное кино после долгого перерыва, чтобы перезагрузиться. Взяла камеру и осталась наедине с жизнью.

— Про что фильм?

— Про все. Я ближний круг снимала. Про мою дочь старшую. Очень интересная личность, кстати.

— Какое-то время вы плохо относились к документалистам. Говорили, что они лезут в частную жизнь, показывают настоящую боль, непридуманную.

— Да, но когда я это кино увидела в голове, оно было очень поэтичным. Там не было социалки. Я его снимала в Италии, в Греции, на море. Я увидела в этом какую-то красоту жизни. Там и абсурда много: про человека, про время, про то, как оно замедляется и ускоряется.

— Какой-то Терренс Малик по описанию.

— Да-да, правильно. Я не видела фильм последний его, я почитала рецензии в «Искусстве кино» и поняла, что это мне близко и интересно. Еще два проекта сейчас делаю. Там уже больше крови, больше мяса.

— То есть от драмы далеко не уходите?

— Нет. Но в документальном фильме тоже есть драма. Я очень поэтично начала воспринимать мир, начала в этом копаться, хотела открыть новые возможности для себя. Я бы сейчас и «Волка» по-другому сняла. Пересняла бы его весь, но у меня не было доступа к актрисе. Я такой перфекционист, что могла сжечь и начать все заново, но мне объяснили, что сейчас нельзя сжигать, уже не то время. «Лера, ты же не е****шка».

— Сейчас можно нажать кнопочку «Delete» и в корзинку все.

— У меня просто Минкульт есть в проекте, так что не получится. Теперь я независимое кино снимаю, там уже, если захочу, нажму любую кнопочку.

— Как вам ваша новая роль генерального продюсера собственного фильма?

— Прекрасно, мне комфортно и замечательного, я чувствую себя лучше.

Кадры со съемок фильма «Мысленный волк»

© пресс-служба

© пресс-служба

© пресс-служба

© пресс-служба

© пресс-служба

© пресс-служба

— Сможете и дальше оставаться независимым автором? Снимать, например, на телефон?

— Почему на телефон-то? Я себе камеру купила, всякие штуки к ней, которые положены. У меня вообще картинка бомбическая. Туда бы еще графику. Нет, можно снимать и игровое кино, но в какой-то момент тебе все равно понадобится помощь государства, потому что так осуществляется круговорот бабла в природе. Мы создали собственную компанию, которая пока производит только мои проекты на деньги, которые у нас есть в виде стартового капитала, а дальше посмотрим. У нас есть проект, который мы можем предложить на госфинансирование с чистой совестью, что мы и сделаем обязательно. А есть проекты, которые ты можешь делать только на частные деньги, чтобы тебе потом не предъявили. Надо, чтобы все было в гармонии, сбалансированно.

— А то, что у вас фильмы редко выходят, — это потому, что система поддержки авторского кино не сбалансирована или вам надо было созреть, что-то в себе изменить?

— Я работала на телевидении много; это все время забывают, когда говорят, что я сняла три фильма. Потом я долго не могла найти сценариста. Если бы у нас было много сценаристов, как Сандрик (Александр Родионов. — «РБК Стиль»), было бы проще, все бы фонтанировали идеями и несли свои сценарии. То, что мне предлагали, я не могла делать. Все эти современные диалоги. Я не знаю, как это снимать.

— В тот момент, когда были «Все умрут, а я останусь», Канны и много внимания, можно было не уходить на телек. Найти сценариста американского, сделать быстрый фильм, пока внимание не остыло.

— Меня никто морально не готовил к успеху, никто не рассказывал, как это будет. У меня не было на тот момент идей никаких, я не знала, что хочу снимать. В тот момент я думала, что очень нужна своей стране. Очень спокойно относилась к бизнес-встречам. Я не задумывалась, что нужно делать карьеру и что нужно делать ее где-то в Европе. Мысль о монетизации пришла ко мне гораздо позже. У меня не было ни агента, ничего. Я думала, что приеду в Москву и буду очень востребована, но так не случилось. После Канн я сидела год без работы, пока мне не предложили снимать сериал «Школа». Я не понимала, почему у меня нет никаких предложений, но в то же время не могла ничего предложить сама. Я не знала, что пока ты делаешь один фильм, тебе уже надо думать о другом. Я пришла в кино и училась прямо здесь и сейчас. Снимала игровой фильм первый раз в жизни — и первый раз в жизни училась это делать. Это для меня было как институт.

— В Каннах должны были люди подходить, что-то предлагать.

— Я только сейчас наладила контакты с зарубежными коллегами. Год уже мы ведем переговоры с крупным американским агентством. А тогда я не знала, что этим надо заниматься, относилась к этому, как подросток.

— «Мысленный волк» помог сейчас наладить связи с заграницей?

— Связи с заграницей я до «Волка» начала налаживать, когда поняла, что мне здесь стало очень трудно. Я не могу самореализоваться, потому что не занималась продюсированием своих фильмов. А когда вышел «Волк», они посмотрели его и сразу же позвонили по видеосвязи. Выражали свои восторги. Для меня это много значило. Они посмотрели все мои фильмы, их это восхитило. Это крупные серьезные агенты, не шарамыжники какие-нибудь. Им нравится индивидуальность, им нравится, когда у автора свой стиль, они хотят туда увозить людей, как они это делают во всех сферах. Им нравится самобытность, они ценят твой почерк, то, что у нас не ценят сейчас. Все хочется стереть, сейчас есть такой тренд. Когда мои артисты молодые ходили на кастинги, им даже говорили: не надо играть, как у Германики. Это пугает их, отвращает. Люди думали, что «Школа» — документальный проект, потому что актеры были достоверны.

— Тогда почему премьера «Волка» была на «Кинотавре», а не где-нибудь за границей, где бы почувствовали индивидуальность?

— У меня до этого были разговоры только с Каннами. Я очень ждала их решения, и когда мне отказали, для меня это был такой удар. Я понимаю, что у меня фильм короткий, и это проблема. Мы долго с иностранными дистрибьюторами обсуждали, что сложно работать с фильмом, который идет час. Люди тратят деньги на билет и хотят смотреть хотя бы полтора часа. Где-то культурный код им непонятен. Они не понимают, не знают, что это такое. Что там воскрешение, молитва, что человек входит в новое пространство ромашкового русского рая, входит туда и перерождается. Люди это честно не понимают. Для них это связка «мать-дочь», социальная история с элементам хоррора. Я это переживала долго, потому что думала, что транслирую всем понятные вещи, но на самом деле это не так.

Когда пришел отказ, я была уже на серьезном месяце беременности, и у меня пошло кровотечение. Ко мне приезжали врачи, говорили: вам надо в клинику неврозов, вы сейчас умрете. А я им: нет, нет, я сейчас полежу и все пройдет. В итоге все равно забрали в больницу. На тот момент для меня жизнь кончилась, это же была детская мечта.

— Выиграть Каннский фестиваль?

— Смотря с каким проектом. Если я буду знать, что точно для «пальмы» сняла, то, конечно, захочу чего-то большего. Я, короче, как Ди Каприо с «Оскаром».

— У того было большое количество попыток, надо еще фильмов десять снять, чтобы с ним сравняться.

— Может, я быстрее справлюсь, у меня еще мало попыток было.

— Откуда такие переживания по поводу «Мысленного волка»? «Да и да» ведь тоже не был в Каннах.

— «Да и да» занималась не я. И тот фильм готовы были взять на другой международный крупный фестиваль. Меня позвал к себе в кабинет Федор (Бондарчук. — «РБК Стиль»), он был продюсером и сказал, что выбрал ММКФ. Я тогда подергалась, понервничала и все. А сейчас по-другому. Я раньше не была сама продюсером, а теперь мне труднее самой себе простить, если я туплю. В каких-то местах ты переплачиваешь до хрена просто, особенно когда люди видят, что ты первый раз этим занимаешься и ничего не знаешь. Хорошо, что на этом фильме так случилось. Я все ошибки свои прошла, проанализировала. Понимаю теперь, что и как делать дальше.

— Весь этот неудачный опыт не отбил любовь к самому кино? Вы еще испытываете к нему сильные чувства?

— Я уже несколько раз проходила стадию разочарования в кино, вообще в том, что я делаю. Я даже приходила к духовнику и говорила, что бросаю, я это делать больше не буду. Можете, как хотите, жить без меня, думаю, никто не пострадает.

— А он что?

— Он говорил «нет, что за глупость вообще».

— Духовник смотрит ваши фильмы?

— Я ему показала «Мысленного волка» и он сказал, что надо переставить начало и конец. Мне и раньше намекали на это люди, но стеснялись сказать, а он сразу сказал. Я звоню на монтаж: «Ну-ка, переставьте!»

— У вас духовник-киноман.

— Он по образованию режиссер просто. (Смеется.) Я переставила, и фильм стал лучше, потому что в сценарии Арабова так и было изначально. Мы переставили, потому что режиссер монтажа боролся со мной, а я потом все вернула обратно, как было. На какой вопрос я отвечала?

В какой-то момент тебе все равно понадобится помощь государства, потому что так осуществляется круговорот бабла в природе.

— Про нежность к кино.

— Ну, конечно, с этим сложно. Даже «Кинотавр». Я там была последний раз 12 лет назад, это другой фестиваль. Мы совершенно по-другому пили, по-другому люди встречались. Другие были фильмы, и все было по-другому. Я тогда кино воспринимала как первую любовь, романтично. Надо вернуться к этому ощущению. Неважно, что происходит. Мне американские коллеги говорят: нам нравится, что ты одержима, ты абсолютно одержимый человек, и нам такие нужны, это круто.

— Одержимость никуда не делась?

— Нет, просто я поняла, что неважно, что происходит вокруг. Мне бог дал возможность самой делать это. Я снимаю кино и не прошу ни у кого: дайте мне на то, дайте мне на это. И это счастье. Ты делаешь кристаллизованное свое искусство, которое только и хочешь делать.

— Как бы вы ни говорили про символы и рай, но в «Мысленном волке» и правда очень важны отношения между матерью и дочерью. Вот вы какая мама?

— Не знаю. Это настолько субъективно. Мне кажется, я адекватная. На этот вопрос я, правда, не могу ответить, это надо у детей спрашивать. Они скажут: «Самая лучшая у нас мама». Я однажды у младшей дочки спросила: «Ты бы хотела жить в другой семье?» (Смеется.) Ну я подумала, мало ли ей не нравится. Она сказала: «Нет, нет, я только с вами».

— Вас материнство как меняло?

— Материнство меня никак не меняло. Я к этому отношусь как к естественному процессу. На меня смотрят: «О, героиня!» Я говорю: «Вы чо, совсем? Где героиня-то? Я еще ничего не сделала, у меня еще нет большой «пальмы». Какая я героиня? Ну ты ваще, третий ребенок уже!» А для меня это нормальный процесс, мне это вообще не мешает.

— Зато как у многодетной матери будет бесплатная парковка в Москве.

— Для меня многодетная мать — это пять детей, а три это правда не многодетная мать и не героиня, я так не считаю.

— Все впереди еще.

— Я надеюсь. По всем вопросам. 

Валерия Гай Германика в интервью Ксении Собчак: «Аборты — это дикость для меня»

Валерия Гай Германика

Героиней нового выпуска YouTube-шоу «Осторожно, Собчак!» стала 35-летняя Валерия Гай Германика. Ведущая программы Ксения Собчак побеседовала с кинорежиссером еще в октябре, незадолго до ее третьих родов. В откровенном разговоре с Собчак Германика впервые рассказала о своем муже, бизнесмене Денисе Молчанове, объяснила, почему ее дочери ходят в православную школу, а также выступила против абортов и суррогатного материнства. SPLETNIK.RU приводит самые интересные цитаты Валерии из этой беседы.

О своем отношении к суррогатному материнству и абортам

Я считаю, что человек — не товар. В моем представлении суррогатное материнство — это торговля ребенком, человеком.

Либералы выступают за аборты, но это дикость для меня. Дикий постмодернизм, который не укладывается ни в какой пазл. Потому что они выступают за права человека, но первое право человека — это право на жизнь. Там такой же человек, там уже все заложено.

Ты сравнила эмбрион, чистейший, божественный дар, с бабой, которая не несет ни за что ответственность, занимается сексом, беременеет и делает аборт. А она не инфузория-туфелька? Она утилизировала плод, и это называется свобода. Вот это не рамки? Это просто самые вонючие, мерзкие, гниющие когти апокалипсиса, на мой взгляд. Это чудовищный, животный образ жизни. Ты в рамках свиньи живешь, если просто позанимался сексом, у тебя порвался презерватив, и ты пошел утилитарно сделал аборт, вышел и дальше продолжаешь жить.

Валерия Гай Германика

О муже Денисе Молчанове

Первая обязанность мужчины — согревать и питать жену. Раньше я была по-настоящему одна, у меня никого не было. Я сама обеспечивала семью. И это нормально, что у тебя появляется мужчина, который готов взять ответственность и хочет делать это для тебя. Потому что это его семья, а он мужчина.

Валерия Гай Германика и Денис Молчанов

О своем отношении к религии

Христианство — это когда ты просто живешь с Богом. Ты не должен быть хорошим, ты не должен переодеваться, избавляться от татуировок, сдирать с себя кожу… Бог этого не хочет от тебя. Это такой стереотип. Бог не хочет, чтобы я была не я. Он создал меня такой. И я осталась таким же панком в душе, которого я не изживаю насильно. Я просто меняюсь. У человека даже каждые семь лет клетки обновляются, ДНК меняется. Я всегда была с Богом, но я не могу с ним быть в конфликте, потому что я умру. Я закончусь как художник.

О программе «Вера в большом городе» на телеканале «Спас»

В программу на «Спасе» меня позвали. Мне было это интересно, мне очень это нравилось. Потому что эта программа выделялась на фоне всех этих платочков и благости в Instagram. Я в своей программе говорила, что православие — это драматургия, это тяжело. Это просто образ жизни, который всегда с тобой. Люди начали мне писать очень много писем. Реагировать на эту программу так же, как они реагировали на сериал «Школа». То есть для них это было откровение: они плакали.

О выборе школы для дочерей

Они учатся в частной православной школе — школа номер такой-то, святого такого-то, не хочу называть. Я знала, что там дети священников учились, дети из многодетных семей. Знала атмосферу, знала камерность. Духовник этой школы — Алексей Уминский, настоятель храма. То есть все факторы идеально сошлись. Однако сначала мне сказали, что нас сюда не возьмут с моей репутацией.

Я приходила и в обычную школу на разговор с директором. Тогда я начала плакать и сказала, что никогда не отдам своих детей ни в какую другую школу, кроме как к Алексею Уминскому. Буду дома учить детей. Мне стало неприятно. Директор начал говорить мне вещи очевидные: что мои дети в любом случае будут курить или ругаться матом, как и большинство. А мне это неприятно было, мне показалось, это некорректно. Я расстроилась и сказала, что не хочу в обычную школу.

Валерия Гай Германика и Ксения Собчак

О старшей дочери Октавии

Она похожа на меня и фигурой, и частями тела. Она похожа на меня сознанием даже чуть-чуть. Она пессимистична бывает. Ее надо учить радоваться. Вот как я училась заново радоваться, оптимизму… Дело в том, что я проект советских родителей, а ее долго бабушка с дедушкой воспитывали.

Поэтому она немного интроверт в мыслительном плане. Часто в негатив уходит. Вот мы сейчас работаем с ней. Учим ощущать жизнь как благо. Это то, чему меня муж учит. Потому что я сама очень долго этого не могла понять. Теперь я думаю, что человек рожден для счастья.

Дочери Валерии Гай Германики Октавия и Северина

Об изменениях в своем характере и образе жизни

Ну, конечно, когда ты обезьянка говорящая, ты всем нравишься, ты всех веселишь. Над тобой, конечно, поугорают, а потом домой пойдут к своей семье и будут нормальный образ жизни вести, а ты с этим как будешь жить всю жизнь?

Меня люди не узнают. Я куда-то прихожу, и мне говорят: «О, Германика, мы вас представляли с дредами». А я их расплела лет десять назад. Мне не хотелось бы зависеть от этого образа. Моя свобода не зависит от какого-либо образа.

Валерия Гай Германика и Ксения Собчак

О своем творчестве

Вообще, я считаю, что мои фильмы хорошие. А если кому-то не нравится, то окей, ребят, я согласна с вами. Сразу вам говорю. Если вы считаете, что мои фильмы — дерьмо, вы имеете на это право. Я не обижаюсь, но я их люблю, обожаю и считаю, что это классно.

Валерия Гай Германика

Фото Архивы пресс-служб, Instagram, Кадры из интервью

Коротко и неясно: интервью с Валерией Гай Германикой

Валерия Гай Германика не рассказала Buro 24/7 о своем фильме «Да и да», любимых голливудских актерах и причине, по которой занимается режиссурой

Фильмы и сериалы Валерии Гай Германики традиционно идут в комплекте со спорами, которые спровоцированы страстью режиссера снимать исключительно суровую действительность. Тем удивительнее было читать многочисленные интервью Валерии, в которых она рассуждала о любви, большом кино и всем, что так слабо относится к ее работам.

Но для Buro 24/7 режиссер сделала настоящий подарок, дав интервью под стать своему образу — до бессмысленного честное. Будь беседа снята на камеру, Валерия вполне могла бы показать ее на очередном кинофестивале как свой новый фильм под названием, например, «Нет и нет». 

В рамках ММКФ представлен ваш фильм «Да и да». Работа над ним закончилась давно, но для зрителей, которые еще не успели посмотреть картину, коротко расскажите, о чем она.
Ой, не хочу.

Ваши фильмы часто показывают на различных кинофестивалях. Для режиссера это важно?
На меня это никак не влияет.

То есть все равно, показана картина на ММКФ или в Каннах?
Уже все равно.

Возможно, фестивальная популярность является дополнительной мотивацией для продюсеров в работе с вами?
Спросите у продюсеров.

Коротко и неясно: интервью с Валерией Гай Германикой (фото 1)

Как происходит взаимодействие режиссера  человека, который старается «сделать красиво», и продюсера, который стремится собрать кассу.
По-моему, снять красиво и собрать кассу — одно и то же.

То есть противоречий не возникает? И никто никогда не предлагал, например, переименовать вашу картину, чтобы сделать более привлекательной для зрителей?
У меня такого не было.

Актеры не боятся с вами работать?
Нет, а чего им бояться? Наоборот, хотят.

Приходилось отказывать, когда напрашивались в картину?
Я не отказываю. Записываю имена. Не сняла в этот раз, сниму в следующий.

Почему вы чаще снимаете женщин и про женщин?
Не знаю. Я не снимаю вообще никаких женщин.

Но ведь женщин в ваших фильмах явно больше, чем мужчин.
Не знаю. Так случилось.

В одном из интервью вы сказали, что актеры-мужчины становятся хороши только с возрастом.
Может быть, да. Но есть исключения.

Коротко и неясно: интервью с Валерией Гай Германикой (фото 2)

В «Да и да» у вас играет совсем молодой актер.
Не совсем. Ну так. Нормальный.

В каком жанре никогда не стали бы работать?
Не знаю. Я не верю в жанры.

Могли бы снять мультфильм?
Не знаю. Зависит от сценария.

Все ваши фильмы очень жизненные. Иногда даже чересчур. Но как же мнение о том, что искусство должно вдохновлять? Жизнь, про которую вы снимаете, может служить источником вдохновения?
Ну конечно, да. Вдохновляет.

То есть сериал «Школа» может вдохновить на что-то?
Не знаю, я же его сняла.

Есть какие-то мегаизвестные голливудские актеры, глядя на которых, вы думаете: «Круто, если он снимется у меня»?
Мне все нравятся. Они все хорошо играют.

Почему тогда некоторые фильмы получаются провальными?
Ой, откуда я знаю? Я же не эксперт.

Какие вопросы вам чаще всего задают во время интервью?
Странные. «О чем ваш фильм?»

Возможно, режиссерская точка зрения помогает зрителю формировать мнение о кино.
Зачем формировать о нем мнение?

Зачем вы тогда вообще снимаете фильмы?
Чтобы люди ездили на трамваях. Летали на самолетах. Я водитель. Водитель самолета.

«Только сейчас опять начала давать интервью. У меня же типа PR фильма. я не могу их не давать «

Что есть в вашей жизни помимо кино?
Семья. Собаки. Книжки.

Вы учились на кинолога. Как вообще возникла такая идея?
Я в душе зоотехник.

То есть не режиссер, а все-таки зоотехник?
И режиссер, и зоотехник.

Режиссеру нужно специальное образование?
Конечно, нужно.

Это ведь творческая профессия. Как она сопоставима с учебой по шаблонам?
Откуда я знаю?

Над чем работаете сейчас?
Снимаю кино.

А сериалы?
Буду снимать сериалы.

Пару лет назад вы говорили, что завязали с ними, потому что зрители понимают и принимают понятие «сериал» не так, как вы ожидали.
Я шутила.

В чем принципиальная разница между кино и сериалами?
Кино — это эпично. Сериалы — это технично.

Вы следите за критикой в адрес своих фильмов?
У меня и фильмов-то нет никаких.

Я пару смотрела.
Наверное, слежу. За критиками, которых знаю.

Умеете признавать провалы?
Не знаю. Я до сих пор не могу успех признать.

Коротко и неясно: интервью с Валерией Гай Германикой (фото 3)

Вы утверждаете, что являетесь социопатом, при этом дали интервью всем крупным и некрупным изданиям.
Это все старое. Только сейчас опять начала давать. У меня же типа PR фильма. Надо давать интервью. Я не могу их не давать.

Почему? Если режиссеры не будут давать интервью, хорошее кино перестанет существовать?
А оно есть?

Вероятно.
До выхода фильма надо давать интервью, чтобы заинтересовать. Короче, в этом присутствует какая-то важность.

Однажды вы давали интервью детям, и это никак не было связано с промоакцией фильма.
Как задолбали эти дети, капец. Как будто их из сундука достали.

Какие требования предъявляете актерам на площадке?
Не знаю, у меня нет никаких требований.

Что актер должен сделать, чтобы вы прекратили с ним работу?
Не знаю. Не выполнять мои требования.

Режиссер всегда главный человек на площадке или есть тот, кто по статусу выше вас?
Надо мной всегда Бог.

Кто-то может поставить вам условия?
Конечно. Кино — это же финансовая машина. Всегда есть условия.

На открытии ММКФ многих удивил ваш необычно женственный образ…
Да, я отожгла. Прямо прорыв чирья.

Что если бы Валерия Гай Германика с самого начала была девочкой в платье?
Мои фильмы от этого не изменились бы.

Смотрите новый фильм Валерии Гай Германики «Да и да».

«Я потеряла взаимопонимание со сценаристами, с которыми работала прежде»

Название фильма совпадает с названием песни «Смысловых галлюцинаций», для которых вы когда-то сняли одноименный клип. Это ведь неслучайно?

Я не только сняла им клип, я написала саму песню. Меня волнуют, например, библейские образы, которые заставляют меня думать, фантазировать на свои темы. Так я написала эту песню и отправила ее «Смысловым галлюцинациям», и им очень понравилось. Но я продолжала размышлять на эту тему, моя мысль пришла к какому-то катарсису – и я придумала идею для сценария. Движение этой мысли очень сложно объяснить, это просто этапы моего развития, которые, можно сказать, друг с другом не соотносятся.

Сценарий для фильма написал Юрий Арабов. Почему вы обратились на этот раз именно к нему?

Это сложная история. Я не могу войти в такую колею, когда снимаешь по одному фильму в два года, как многие режиссеры. Например, я долго не могла найти правильного сценариста. Я потеряла взаимопонимание со сценаристами, с которыми работала прежде, и вообще я хотела чего-то другого – это тоже субъективный фактор. Со своей идеей я приходила ко многим авторам, но здесь существует проблема культурного кода: когда я говорила про мысленного волка, для многих этот образ оказался оборотнем на кладбище. Просто такова культурная ситуация в стране. Мне посоветовали обратиться к Арабову – и он понял меня с первого раза. Другое дело, что написанный им сценарий – очень тяжелый материал с жесткой конструкцией, где невозможно импровизировать. Скажу, что я учла этот опыт, сейчас написала сценарий с иностранцем, американским автором, потому что поняла: чтобы снять хорошо по русскому сценарию, нужно быть гением.

В фильме появляются элементы хоррора, триллера – но в итоге по мере развития сюжета он наполняется совсем другим содержанием. Вы изначально планировали игру с жанрами, выстраивание сложной драматургической конструкции?

Изначально – нет. Но в итоге получился эксперимент: авторский фильм с жанровыми элементами, который преобразуется в некую притчу с практически эсхатологическими мотивами. Когда я заказывала сценарий, то не понимала, что выйдет так, хотела чего-то более простого. Сценарист в итоге преобразовал, усложнил идею, но переделать сценарий было уже невозможно, потому что он уже жил своей жизнью. Такое бывает: сделаешь фильм – и его никак уже не оперируешь, он живет уже сам. Так и со сценарием. Я сначала пыталась снимать, использовать разные приемы (при этом мне никто не помогал – потому что у нас никто не умеет эти приемы использовать), но ничего не получалось, хоть я и очень старалась. Например, у Арабова был саспенс, он умеет его писать – я тоже пыталась, но не все вышло. Мне это было интересно как эксперимент, получилась сложная картина, над которой нужно много думать. Это художественное кино, а не социальная драма, которую я вроде хорошо делала, но которая мне надоела. Я буду двигаться в направлении именно такого художественного кино.

Вы говорили, что одна из главных тем фильма – страх. О каком страхе вы думали прежде всего: о страхе вообще, о страхе перед смертью, перед жизнью, перед Богом?

Страх бывает разный, но он все-таки страх. То, что ты ощущаешь перед Богом, нельзя назвать страхом: если сказать пафосно – это священный трепет, а если проще – это страх перед родителями. Если говорить здесь о страхе – это то, что дает тебе сомнения, то, что тебя искушает, не позволяет доверять Богу. Это тот самый мысленный волк, который приходит смутить тебя, чтобы ты не жил, а боялся. То есть если ты не предоставляешь ситуацию воле божьей, ты боишься: выйти на улицу, лететь на самолете и так далее. Это я говорю как православная – другие люди называют это не божьей волей, а, например, вселенной, судьбой, кармой.

Образы в фильме трактуют по-разному. Кто-то действительно явственно видит в нем темы рая, ада, Бога.

Ну да, они там присутствуют. В фильме заложены определенные коды, четкая культурная конструкция, которая совершенно ясна человеку, способному ее прочитать и воспринять. Для кого-то это фильм про отношения матери и дочери – и это тоже очень интересно, задеваются очень важные внутренние вопросы. Фильм не про то, что происходит снаружи, он не о том, как мы, например, идем по улице и нас окружают дома и деревья. Все происходящее в фильме происходит внутри героев.

Вы довольно долго работали над фильмом, только съемки затянулись на два года. Почему в итоге его главным продюсером стали вы сама?

Это тоже сложная история. Производством сначала занималась другая компания, у которой было свое видение производственного процесса – и поэтому съемки переносились несколько раз, долго шел монтаж. А тем временем, пока я работала наемным режиссером, получилось так, что открыла свою компанию – такое семейное дело, которое я собираюсь развивать. Мы заключили договор, фильм перешел ко мне, и я занялась его переделыванием. Как продюсер я попыталась его улучшить. Хотя когда стала продюсировать, поняла, что это субъективная вещь, и начала понимать продюсеров, которые говорят, что знают, как сделать лучше. Но я тоже знаю, как лучше, и насколько смогла, я его исправила. Например, пересняла сцены, которые мне не нравились, сделала новую графику, переделала полностью монтаж. Я очень хотела работать с Ваней Лебедевым – и в итоге смонтировала фильм с ним. Он стал действительно моим – и это первый проект моей компании.

А какие изменения происходили с кастингом по мере подготовки?

Концепция кастинга менялась несколько раз. Собирались взять одних актеров, думали о других, а снимали третьих. Все это происходило само собой, очень органично – как это обычно и бывает. Потом смотришь и думаешь, что делал фильм в состоянии определенного транса, и не понимаешь, как это все произошло. Процесс очень загадочный.

Вы же собирались снять много сцен одним кадром?

Нет, только когда мы переснимали, пришел новый оператор Морад Абдель Фаттах и принес новую концепцию, которую мы приняли. Мы сняли одним кадром первую и последнюю сцену – и еще одну в середине. На самом деле это старинный прием, я давно снимаю однокадровые сцены и не вижу в них ничего особенного.

Вы часто используете в фильмах песни, но на этот раз собирались написать более эпическую музыку.

Вообще, у нас мало музыки – только в конце. Игорь Вдовин написал нам хорошую музыку, которой я очень довольна и хотела бы с ним работать и дальше.


11.06.2019 Автор: Макс Туула

Разное

Отправить ответ

avatar
  Подписаться  
Уведомление о